andreysemenov (andreysemenov) wrote,
andreysemenov
andreysemenov

Category:

Как это бывает в жизни

Потрясающая история отношений приемной мамы и приемного ребенка. Квалифицированной, зрелой, проработанной, опытной мамы и девочки из детского дома.
Что такое детский дом. Правда ведь, это гораздо лучше, чем проклятые американцы? Ну это так, заметки на полях.
Перепост делаю даже не знаю для чего. Просто, почитайте.

Оригинал взят у tatiana_gubina в Продолжение "Началось". Живем вместе. Ч.1
Последняя, 20-я часть "Началось" была написана в марте прошлого года, т.е. больше года назад. Потом я остановилась, поскольку жизнь превращалась в катастрофу, и сил не было. Потом силы вернулись, а вот смысл - нет. И писать-то было о чем, но не совсем понятно - зачем. То есть рассказывать о том, как все пришло к краху? Глупо как-то... Вот я и не писала...  Теперь вроде есть и силы, и смысл, потому как точка краха осталась в прошлом, и жизнь, как это бывает, повернула на новый виток. Что будет дальше, я не знаю, но пока что есть силы и смысл, буду писать, сколько успею. Писать буду по возможности повествовательно, в хронологическом порядке, если получится.

Чтобы восстановить хронологию моего повествования: В начале мая 2010 года я стала приемной мамой. Все, описанное в 20 частях "Началось", произошло в мае, т.е. все двадцать частей - это один месяц (первый) нашей "приемной" жизни. Дальше, думаю, "время пойдет быстрей", поскольку в первый месяц все проблемы обрушивались сразу, одновременно, и происходило все описанное практически одновременно.

Теперешнее мое повествование начинается (продолжается) в июне 10 г.

...

"Началось" здесь.

Итак, прошел месяц нашей совместной жизни. Никаких особенных изменений ни в себе, ни в моей «новенькой» дочке я не замечала. Мне было все так же, как в первые дни – трудно, неловко, непонятно. Ей, по-видимому, тоже. Мне, конечно, хотелось бы с ней сесть, поговорить, потолковать по душам. Расспросить о том, как она себя чувствует в новой жизни… Что ей нравится, что не нравится, что бы ей хотелось и что, может быть, непонятно, или тревожно. И… я не находила ни малейшей возможности это сделать. Меня это обескураживало. Как же так? Я, взрослый человек, мать семейства, психолог, в конце концов… Да неважно, психолог или нет. Я же умею разговаривать с людьми! Я могу почувствовать настроение даже совсем чужого, незнакомого человека, подстроиться, найти нужные слова и интонации. Я могу разговорить практически любого, найти общие темы, установить контакт. Ну, за редким исключением. Увы, моя девочка попадала в группу «редких исключений».

Разговоры у нас упорно не получались. Как только я к ней приближалась, она напрягалась, «ставила уши торчком», как испуганная лошадь, и начинала теребить руками край одежды. Что бы я при этом ни говорила, она явно воспринимала меня как «экзаменатора», или «воспитателя», или уж я не знаю кого… Но я совершенно четко ощущала, что мы с ней остаемся по разные стороны «барьера», я – «взрослый», и, следовательно – чужак. А с чужаками надо держать ухо востро. Я уже не пыталась задавать ей вопросы, поняв, что любой вопрос, даже самый простенький, она воспринимает как экзамен, боится, что не поймет о чем спрашивают, и не понимает, и бубнит, и мямлит, и ищет «правильные» ответы… Но и на обычные, самые безобидные реплики, она реагировала практически так же, очевидно не понимая, что же от нее хотят. «Вот дождик пошел», - говорила я, и она вглядывалась в меня испуганно - ей ли это сказали, и зачем сказали, и что теперь от нее требуется. Я смотрела на нее, и кивала, давая понять, что – да, это я к ней со своим ни к чему не обязывающим разговором. Она торопливо оглядывалась назад, нет ли там кого-то еще, к кому я могла обращаться, разве это к ней, и что же ей такое сказали, и она успевала забыть, что это были за слова, пока вертела головой и пугалась… «Дождик идет», - повторяла я, думая о том, ну что, действительно, можно на это ответить? Ну идет… От нее-то я что хочу? Чтобы она, как истая англичанка из классических романов, подхватила разговор о погоде? «Да, влажность воздуха в этом сезоне удивительно высокая!» Бред какой-то…

«Что-то я делаю не так» - эта мысль не раз приходила мне в голову, пока я снова и снова, изо дня в день продолжала попытки завести беседу с моей непонятной девочкой. Неловкие попытки, думалось мне. Знаете, как чувствует себя человек в ситуации, когда он делает все вроде правильно… нет, не так… делает все как обычно, ничего особенного, все как всегда, как он делал в подобных ситуациях на протяжении всей жизни, и вдруг получает неожиданную реакцию от окружающих? В свое время, когда я обучалась психологии, мне довелось прочесть массу книжек, в которых были описаны разнообразные эксперименты. Эксперименты ставились по большей части в лабораториях крупных университетов, так что в испытуемых, как я поняла, недостатка не было – любой студент мог подработать, вызвавшись быть «подопытным кроликом» в изучении разнообразных социальных ситуаций, коммуникации и прочих межличностных взаимодействий. Так вот, идет, например, этот «экспериментальный» студент, как обычно, на занятия, и не подозревает, что эксперимент уже начался. Вот кто-то захихикал, глядя ему в лицо. «Ну мало ли, - думает студент, - просто человек смеялся о чем-то своем, а его взгляд случайно упал на меня!» Потом кто-то снова рассмеялся, а кто-то ткнул в него пальцем, а кто-то, наоборот, резко отвернулся, или показал кулак. «Что со мной не так?» - думает студент. Кто-то из «подопытных кроликов» пытается спросить, почему эти люди ведут себя так необычно, кто-то убегает, кто-то делает вид, что ему все равно. Но потом, в ходе обсуждения, выясняется, что у всех была одна и та же мысль – «что со мной не так?»

Вот и я чувствовала себя, как тот студент. Вроде делаю я все как обычно. У меня же двое детей, и муж, и друзья, и родственники, коллеги, соседи, случайные попутчики, в конце-то концов. И вроде я никого не пугаю… ээээ… обычно. Что со мной теперь не так? Хорошо, убеждала я себя, предположим, со мной все так, и я же знаю, что моя девочка - необычный, «особый», травмированный жизнью ребенок, и у этого ребенка совсем другие реакции, и с ней надо разговаривать как-то так… по особому… Но почему тогда с моей Младшей она общается в целом вполне нормально, и разговаривает, и даже очень громко и очень внятно разговаривает, настолько внятно, что мне на другом этаже слышно, «как Миша упал и все вообще ржали, ну прям, это, вообще», и смеется она, и кушает хорошо и много… Почему она со мной-то «включает» эту свою «особость»? Пройдя круг бесплодных размышлений, я снова возвращалась к сакраментальному вопросу – «Что же со мной не так?», и оказывалась в том же тупике...

Надо сказать, что с ощущением «со мной что-то не так» жить очень, очень неприятно. Пытаешься от него избавиться… Либо продолжаешь мучительно вглядываться в себя внутренним взором, чтобы найти свои несовершенства, недостатки, проколы, и исправить их… Либо, бодро и радостно сказав себе «Со мной все так!», переводишь стрелки на ребенка – «он не такой… он из детского дома…». А дальше… «Она не такая, она травмированная, - говорила я себе обычный приемно-родительский текст, - Она разве плохая? Нет, она хорошая. Она хороший ребенок, в глубине души наверняка добрый, отзывчивый и нежный. Просто до этой глубины души мне пока не добраться. Ну ничего. Я потерплю. Мы потерпим, поможем, научим, обогреем…»

Пока процесс «обогревания» шел ни шатко ни валко, я пыталась разобраться с еще одной проблемой, гораздо более насущной. Речь шла об отношениях моей девочки с ее бывшим приемным папой. Недели четыре назад бывший приемный папа, передав мне бразды опеки и подписав все отказные документы, отбыл в железнодорожную командировку, из которой должен был вот-вот вернуться. Перед отъездом он категорически настаивал на том, чтобы я ей «ничего не говорила», вот он приедет и "сам ей все объяснит". Тогда я пыталась донести до него простую мысль, что это не совсем справедливо по отношению к ребенку – отдать ее жить в другую семью, насовсем, навсегда, и - «ничего не объяснять». Кроме того, это неудобно для жизни, потому как в непонятной, «подвешенной» ситуации и взрослый-то, уверенный в себе человек не всегда понимает, как себя вести, а тут – девочка, и так не слишком хорошо ориентирующаяся в жизни…

Чем дальше мы жили вместе, тем сильнее я ощущала, что непроговоренность ситуации на самом деле очень мешает жить. Торчит, как пень. Девочка моя явно не принимала текущую ситуацию как реальную. Скорее, было ощущение, что она живет как будто в гостях. В несколько странных не совсем понятных гостях. У нее есть папа, она его любит. У нее есть дом – там, а не здесь, и там же много родственников, одноклассников и друзей, а также друзей папы. Количество этих людей в разговорах постоянно прибавлялось, из чего я делала вывод, что тоска моей девочки по дому все усиливается, и она ждет приезда папы не просто «чтобы повидаться», но, скорее всего, лелеет мысль о возвращении туда, домой. Здесь же, в текущем моменте, присутствовала тетя Таня, которая, конечно, давно была в ее жизни, и вроде бы человек неплохой, но чем дальше, тем почему-то больше от нее требует, и многие вещи теперь нужно делать по-другому. А делать по-другому моя девочка не хотела. Она хотела туда, назад, где все было привычно и как всегда. Мне это было очень понятно. Более чем. И я чувствовала себя бессильной. Я не могла бесконечно повторять «теперь ты будешь жить здесь, а туда, в прошлую жизнь, ты уже не сможешь вернуться. И это не зависит ни от тебя, ни от меня». Я не могла этого повторять, потому что это было на самом деле жестоко. И сколь ласково и сочувственно такие вещи ни произноси, как интонацию ни подстраивай и какие мягкие слова ни выбирай, все равно оказываешься в роли разлучницы, которая почему-то, по какой-то своей непонятной прихоти, забрала ребенка, и утверждает, что это навсегда. А папа что? Папа ее любит…

Девочка моя с ним периодически перезванивалась, он ей слал смски. Она нет-нет, да заводила разговоры о нем. В «науке о детях-сиротах» есть такой «классический момент». Когда приемный ребенок говорит о своих «бывших взрослых», он их, как правило, идеализирует. То есть рассказывает не о том, что было на самом деле, а излагает некие «истории» о том, как хорош был его родитель, красив, умен, весел и щедр. Неважно, идет речь о кровном родителе, или бывшем приемном - это человек, с которым ребенок на данный момент разлучен, и наделяется он, как правило, теми качествами, которые самому ребенку кажутся прекрасными, желанными, одобряемыми.

Когда об этом «моменте» рассказывают умные специалисты на тематических семинарах или на школах приемных родителей, слушатели обычно сердобольно кивают, грустно и вдумчиво смотрят, и говорят – «ну да, это же так понятно, это проявление привязанности ребенка к значимому взрослому». И, конечно, все те, кто собирается стать приемным родителем, готовы принять этот «момент» всем своим сердцем, и сочувствовать ребенку, понимать его и поддерживать, и ни в коем случае не опровергать, что «все так и было», чтобы случайно не ранить пострадавшего ребенка еще раз. И я тоже, будучи и в роли слушателя семинаров, и в роли «умного специалиста», все понимала и принимала, и нисколько не сомневалась в том, что долг приемной матери – это радостно подтверждать, что предыдущие мамы (или папы) твоего приемного ребенка были неизбывно чудесны. Теперь я сама стала той самой приемной мамой, которая «по определению» проигрывала всем «бывшим», вместе взятым. Переживание было сильным. Выразить его можно было двумя словами – «Бесит. Жутко бесит».

Как психолог я знала, что нельзя лишать человека иллюзий, не создав прежде новой реальной опоры. Иллюзии – как костыли, или, если искать образов более возвышенных, как волшебные нити, которые помогают нам не падать… Мой жизненный опыт говорил мне, что нельзя выбивать у человека «костыли», рвать его волшебные нити, отнимать у него «последние соломинки», подсовывая взамен «правду жизни». Упадет, не выдержит, сломается…Нельзя обижать того, кого уже не раз обижали. Это все так, да. Только вот если бы еще эти ситуации не возникали так внезапно! Если бы жизнь давала немножко времени на подготовку… И можно было бы успеть сделать «правильное», вдумчивое лицо, и когда ребенок тебе скажет: «Этта, папа мне прислал смс, вот», - можно было бы ответить доброжелательно и может быть даже радостно: «Наверное, что-то хорошее написал». «Да, - продолжит ребенок, - он написал что, этта, очень сильно меня любит. Больше жизни, вот». И тогда можно было бы вместе порадоваться, как все хорошо, и какая сильная любовь. Сделать все правильно, как написано в книжках о приемных детях и их проблемах. Ах, если бы слова про «любовь больше жизни» не звучали так внезапно, и не попадали бы прямиком туда, где и так клокочет гнев на тех, кто говорит много слов, а потом сбегает от проблем, не удосужившись ребенку ничего объяснить, потому как струсил, элементарно… И мозг не пронзала бы острая мысль: «Козел! Какой козел!» И, разумеется, ты прикусываешь язык, ведь ты ответственный приемный родитель, и никогда не позволишь себе никаких выпадов в адрес значимых взрослых… Хотя понимаешь, что слово «козел», хоть и не прозвучало, но наверняка читалось на твоем лице и… как хорошо, что «травмированные дети-сироты» плохо умеют читать эмоции с лица! Будем надеяться, что «козла» она не прочла… «Нда, чудесно», - говоришь ты, на всякий случай отворачиваясь и находя какое-нибудь неотложное дело – да хоть кастрюлю помыть, грязная какая-то… чертова кастрюля грязная…

Как бы там ни было, папин приезд приближался, и я ждала его не меньше, чем моя девочка. Я надеялась, что он наконец-то соберется с духом и поговорит с ней. Тогда и я смогу с ней поговорить – что осталось в прошлом, что можно ожидать в будущем, и как в настоящем мы организуем нашу жизнь так, чтобы она могла встречаться со своим папой, и с другими «бывшими родственниками». И совсем хорошо было бы, если бы мы в результате сели и поговорили все втроем, чтобы не было «испорченного телефона», кто кому что сказал, и кто кого как неправильно понял.

Пока что звонки от папы прекратились. У моей девочки был мобильник, на котором все время загадочным образом заканчивались деньги. «Не знаю, куда они деваются, - жаловалась она, - я же и не звоню никому!» При этом она подолгу могла сидеть с телефоном, вглядываясь в экран и нажимая кнопки. Пару раз я пыталась ее спросить, что она в телефоне делает, без всякой задней мысли, просто было искренне любопытно, что можно делать со старым примитивным мобильником, если никому не звонить? Услышав мой вопрос, девочка моя опять-таки пугалась, резко засовывала телефон куда-то под попу и сбивчиво объясняла, что «просто кое-что проверяла». Денег на телефоне не было, а какое-то время спустя сам телефон начал не менее загадочным образом теряться. Ну вот нет телефона, и все! Потом я его находила в какой-нибудь щели, разряженный, его заряжали, но звонить все равно было нельзя. Похоже было на то, что она так ждет звонков, что сама откидывает, прячет желаемое, боясь, что оно не сбудется. Как бы там ни было, но связь с папой практически все время шла через меня, он звонил на мой номер, и я передавала трубку нашей девочке. Если звонков не было долго, она сама подходила ко мне, и спрашивала, не звонил ли папа. Обычно в ответ я говорила: «Давай позвоним ему сами», на что она, разумеется, соглашалась, хотя иногда «обставляла» свое согласие фразой «Ну если вы хотите, можно позвонить…» Последнее время «абонент не отвечал», и девочка моя, подозрительно на меня посматривая, просила «можно я сама послушаю в трубке», и, выслушав очередное «временно не доступен», отходила от меня, волоча ноги и опустив голову.

Наконец, долгожданный звонок раздался. Дело было в субботу, и девочки как раз уехали с мужем на верховую езду. Муж и Младшая ездили верхом почти каждые выходные, если не было дождя, а девочку нашу стали брать с собой «посмотреть».

- Здрасьте, - сказал папа в телефоне, - как там она?

- Она хорошо, спасибо.

- А можно ее?

- Они уехали на верховую езду. Как вернутся, сразу вам перезвоним. А вы сегодня приехали, да? Она вас ждала, очень-очень, прям вот ждала-ждала. Я уж вам набирала постоянно, но вы видимо где-то далеко были?

Папа в телефоне покряхтел.

- Вообще-то, я уже неделю назад приехал, - сказал он.

- Неделю?

Мне стало как-то не по себе. По мне, так пусть бы он вообще не приезжал, и не звонил. Хоть неделю, хоть две… хоть всю жизнь. Но ведь ребенок его правда ждал, и он не мог об этом не знать!

- Да у меня тут мать болеет, - сказал он, - так что я не мог позвонить. Вот она вернется, вы ей скажите, что бабушка болеет!

- Да, скажу, конечно, не сомневайтесь.

О боги, боги! Где моя грязная кастрюля, иди ко мне, я тебя помою… Вот терпеть не могу таких вещей – «так прям болеет, позвонить не мог, прям каждую секунду горевал у одра болящей матери». Возможно, я к нему несправедлива, подумалось мне. Может, и правда что-то серьезное, а я тут со своими наездами.

- А что с ней? – спросила я, мысленно коря себя за черствость и бездушие.

- Да в больнице лежит.

- Ну понятно, в больнице. А что с ней?

- Ну я ж не врач, как я могу знать, - повысил он голос.

- Врачи обычно говорят, что с больным. Ну хотя бы что подозревают. Ну там, инфаркт, инсульт, язва желудка, ногу сломала, ну всякие такие болезни бывают…

- Да нет, ничего такого. Вообще ее должны были давно в больницу положить, только мы же не знали, когда…

- Понятно, да. Вы к нам завтра приедете?

- Завтра я в больницу поеду. Я что, не могу побыть с больной матерью? – он, похоже, сердился. Я тоже. Больше всего мне хотелось послать его по известному адресу и бросить трубку. Сделать этого я не могла. Я была ответственной приемной матерью, берегущей привязанности своего приемного ребенка.

- Так вы когда приедете?

- Ну давайте во вторник.

- Давайте во вторник.

Я помялась и спросила:

- А вы один приедете?

                                                                         Продолжение следует....

Tags: Перепост, Психология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments